С приближением 80-летия Великой Победы вновь сжимается сердце. Многие десятилетия я наблюдаю, как тают ряды ветеранов, собирающихся праздновать 9 мая. Самые молодые участники войны по возрасту приближаются к столетию. Но есть ещё те, на чьё детство выпала война – я тоже из этого горького племени. Накануне войны мне исполнилось 11 лет – я закончил третий класс белорусской школы в городе Витебске.

Год защитника Отечества

В предыдущий 75-летний юбилей Победы у меня возник замысел рассказать в цикле статей о страдании советских детей в годы войны. Цикл состоял из десяти эссе, был опубликован в газете «Неделя Кинеля» в конце 2019 – начале 2020 годов и, по нашей договорённости с главным редактором, должен был быть издан отдельной книгой. Однако редакция оказалась не в состоянии ни издать книгу, ни выплатить гонорар... Узнавший об этом Сергей Машков – декан моего родного факультета, а ныне ректор Самарского аграрного университета – организовал сбор добровольных пожертвований и издал книгу, которую я назвал «Исповедь добровольца». В день моего юбилея ректорат в полном составе вручил мне пачку новеньких книг. Я в неё уткнулся лицом, чтобы скрыть сырые глаза... Книги раздал во все библиотеки и школы города, близким и друзьям...

Примерно в это же время газета «Литературная Россия» (Москва) объявила конкурс «Защитим правду о Победе». Я принял в нём участие со статьей «Дети без детства», которая в итоге заняла второе место. Премию передал газете для оплаты аренды помещений и тем самым принял участие в спасении газеты от изгнания московскими властями.

И сегодня я хочу поделиться своими хождениями по полям судьбы. Они, конечно, типичны для большинства детей той поры.

Витебск немцы бомбили на третий день войны. Досталось и вагонному депо, где папа работал кузнецом. Он принёс домой осколок немецкой бомбы – кусок крупнозернистого металла. Это сразу отбило мальчишескую охоту играть в «войнушку». На огороде коллективно вырыли зигзагообразный окоп с бревенчатым перекрытием, куда всей семьёй бежали при воздушной тревоге, днём и ночью...

Третьего июля в эшелоне из товарных вагонов для семей железнодорожников нас эвакуировали – так тогда называлось бегство. Однако оно было без папы. Из рабочих мужчин создали бригады для восстановления разбитых бомбёжкой путей.

Эшелон дождался темноты и двинулся в путь. Под Ярцево и Вязьмой нас настигли немецкие самолёты, я даже разглядел немецкого лётчика... Везли нас долго – мы уступали путь встречным воинским эшелонам. Привезли и выгрузили на станции Сорочинск тогда Чкаловской, а ныне Оренбургской области. Это был небольшой городок с единственным предприятием – мясокомбинатом. Местные власти о нас не проявили ни малейшей заботы – разместили в школьном здании и дали пару дней на самоустройство. Мама нашла квартиру, точнее, угол в доме. Хозяйка жила одна, мужа призвали на войну.

Я, как чумной, ежедневно ходил на вокзал в надежде встретить папу. Однако белорусских железнодорожников привезли позже. Их разместили в соседнем городе Бузулуке в вагонном депо на строительстве бронепоезда. Отец скоро перевёз нас туда и разместил в снятой комнатёнке очень приветливых хозяев. Когда строительство бронепоезда завершилось, всех приезжих призвали на фронт. Накануне его призыва заболела мама. Её увезли в пристанционную больницу. Я ежедневно приходил к ней, взбирался на завалинку и окликал. Она отвечала кивком головы, и это означало вопрос: «Было ли письмо от папы?» Писем не было, и это было для меня мучительнее, чем голод. Вскоре у неё обнаружили тиф и увезли в тифозный барак далеко на окраине города, куда я не знал дороги. Мы остались вдвоём с братишкой шести лет в чужом углу, на жалких своих пожитках с полмешком картошки. Утром хозяйка ставила нашу железную чашку с несколькими нечищеными картофелинами на край железной плиты, и это был наш дневной рацион. Иногда хозяйка или другие квартиранты, бежавшие с Украины, угощали нас. Я ежедневно караулил почтальона, но она мне говорила: «Тебе ещё пишут...».

Мама выжила. После долгого лечения её на больничной подводе в соломе привезли к нам, вроде как домой... Она лежала бледная, сухая, гладила наши грязные головы, молчала и плакала... Вскоре она начала вставать и готовить нам примитивную пищу.

В таком возрасте одной из главных забот юнца является школа. В Сорочинске школа была переполнена, в четвёртом классе по три-четыре ученика за партой. Учительница, которую мы звали Три Пэ (Пелагея Павловна Пендюрина), отличалась педагогической бездарностью. Она ненавидела нас, эвакуированных. Меня особо – за мою еврейско-белорусскую речь. На переменах она оставалась в классе и ела, ела и ела...

В пятом классе нам повезло с учителем математики. Это был гений. За одно полугодие он почти всех приобщил к своему предмету, а меня – на всю жизнь. К сожалению, он нас скоро оставил. В четвёртом и пятом классах я массово пропускал занятия – лечил маму горчичниками, которые делал сам из своих тетрадей и книг. Писал же на старых газетах. Нас с пониманием переводили в следующий класс.

Я с нетерпением ждал своего 14-летия – в этом возрасте принимали на работу. В начале шестого класса оставил школу и пошёл работать учеником электрика в авиаремонтные мастерские. Здесь ремонтировали красавец-бомбардировщик Ил-4. Меня научили ремонтировать и заправлять громадные авиационные аккумуляторы. Особо трудно было довозить их на тележке или санках до самолёта и ждать случайного взрослого мужчину, чтобы помог поднять его до самолетного пола. Обычно никто не отказывал. Когда мастерские перевели в другой город, я пошёл работать учеником машиниста дизельной электростанции. Это была электростанция перчаточной фабрики со старыми изношенными дизелями. Один из них был «Горнсби», с калоризатором, который перед запуском нужно было нагревать паяльной лампой. С этого я начал. Учили меня машинисты-практики. Все они были участниками войны и ко мне относились с отеческой заботой. За несколько лет я освоил не только управлением дизелями, но стал слесарем высокой квалификации, овладел металлообрабатывающими станками. Стал технарём в широком смысле.

Мне понравился фабричный комсомол, и я подал заявление на вступление. В горкоме на приёме меня обязали пойти учиться в школу рабочей молодёжи. Несмотря на 18-летний возраст, я пошёл в шестой класс, преодолевая своё отвращение к школе. Но однажды случайно с интересом прочитал урок по ботанике о цветке гороха. Отвечая урок, я с увлечением и даже со схемой на доске («лодочка – парус – вёсла») изложил материал. Учительница сказала: «Отлично. Садись». И тем перевернула моё отношение к учёбе. Я не знаю, как это произошло, но я полюбил учёбу на всю жизнь. Цветок гороха оказался великолепным педагогом.

Однако время шло. В 20 лет меня, уже машиниста, призвали на Тихоокеанский флот, сорвав с учёбы в восьмом классе... Переход из детства в юность я не заметил. И даже не искал его. Я знал, что срок службы на советском военно-морском флоте пять лет, и у меня их изъяли, отняли мою юность, не спрашивая согласия.

Приняв во внимание опыт работы, меня сразу направили в школу мотористов ВМФ, что оказалось редкой удачей. Я впервые учился любимому делу у высокообразованных учителей. С военно-морской специальностью «моторист» меня направили в 25 Краснознаменную дивизию торпедных катеров с центральной базой на берегу полуострова Назимова в бухте Большой Улисс под Владивостоком. Я угодил в дивизион с почётным званием «Сахалинский». Первое знакомство с катерами состоялось в декабре 1951 года, когда они стояли на бревенчатых кильблоках на причале у покрытого льдом моря. Нас разместили в казарме на берегу, расположив покатерно. Всем заправлял старшина, офицеры ещё были в отпусках.

С офицерами мы познакомились чуть позже. Мой командир был ещё командиром звена из трёх катеров и особо налегал на дисциплину. Почему-то особо помыкал мною. На флоте дважды в году сдают экзамен на допуск к плаванию офицерам штаба дивизии. У нас первый выход в море, и на экзамен приехала команда московских офицеров. По заключению комиссии, я сдал свой экзамен моториста лучше всех в дивизионе. Наверное потому, что был единственным дизелистом с гражданским опытом. И тут же стал любимчиком командира. А это ещё хуже. Как изрёк великий Александр Сергеевич: «Минуй нас пуще всех печалей / И барский гнев, и барская любовь».

Год защитника Отечества

Командиром дивизиона был капитан II ранга Иван Борисович Антонов, героический участник войны на Северном флоте. Говорят, Героя ему не дали за неприступный характер и непослушание. Матросы его любили и звали Батей. У многих не было иных отцов... Когда через много лет я стал аспирантом, нашёл его московский телефон и доложил ему «как комдиву на всю жизнь». Он помнил и благодарил меня за память...

А память... Он дважды меня спас.

Поздней осенью на флотских учениях наш катер в проливе Босфор Восточный напоролся на топляк и погнул винт. Катер забила вибрация. Приказано было вернуться на базу и заменить винт. Однако менять его было некому. Водолазный ботик ушёл в район учения. Тогда я, по совместительству лёгкий водолаз, выразил готовность заменить винт. Комдив знал о моём неудачном тренировочном спуске, когда из-за чужой оплошности я чуть не погиб, и... дал согласие. Хотя у него было кем меня заменить. Возможно, ему понравилась моя настырность. Я отказался от неудобного водолазного костюма, одел брезентовую робу и пошёл под воду. С друзьями оговорил все сигналы и, как опытный слесарь, быстро провёл замену. Когда поднялся на пирс, меня бил озноб от сильного переохлаждения. При этом меня под пожарным шлангом оттирали дизтопливом от мазута. Это увидел комдив. Ничего не спрашивая, он приказал дать мне кружку (300 грамм!) спирта, накормить и уложить в тёплую постель под меховые бушлаты. Проснулся я уже в море. Глянул в зеркало: свеж, румян и совершенно здоров. Катер был в дрейфе, и вся команда закусывала на верхней палубе. Меня встретили с воплем... Спасибо комдиву! Он поступил вопреки запрету и спас.

И ещё... Тёплый летний вечер, все катера у причала. Раздаётся звук пожарной тревоги, я поднимаюсь на палубу и вижу, что на возвышении горит штаб дивизии. Там пожарные машины и масса суетливого народа. Дежурный офицер на пирсе сказал, что комдив приказал четырём старшинам-водолазам со снаряжением подниматься наверх к штабу и найти его. В числе названных был и я. Мы обвесились легководолазным снаряжением, дежурный оглядел и дал «добро» наверх. Комдив приказал держаться нам вместе. Горела деревянная крыша здания, в дыму погибли несколько молодых пожарных, и некому было их даже вытащить. Решили послать нас. Мы стоим и обсуждаем, что и мы обречены на гибель. Наши аппараты оснащены кислородными баллончиками. Кислород и огонь – взрыв. Аппараты пригодны только под водой. Закурили. Свернул и я цигарку, хотя бросил курить. К комдиву в который раз подбегают и требуют, чтобы он отправил нас наверх, в огонь. Комдив закуривает впритык очередную казбечину и молчит. На нас лёгкие рабочие костюмы, которые загорятся от папиросы. Стоим и молчим. После очередного понукания комдив поворачивается к нам и даёт команду: «Всем на катера. Аппараты на штатные места». Повернулись и пошли к лестнице на спуск, обсуждая между собой: «Пожалел нас комдив, спас...», «Достанется ему...», «Он никого не боится...»

Однако самое памятное, самое опасное и самое морское приключение случилось в конце службы в Северной Корее, в порту Расин.

Советское правительство подарило Северной Корее дивизион торпедных катеров – первые военно-морские силы страны. В штабе флота выбрали наш дивизион, с самой свежей техникой. На нашем счету было только три морских кампании, четвёртая – подготовка к передаче.

Я не стану говорить о трудностях подготовки в новом для нас порту Разбойник. О переходе к берегам Кореи между её заминированных вод под управлением советского большого охотника. О трогательном и сердечном моменте – смене флага на гафеле корабля. О сырых глазах и глотании сигарет. О навек запомнившемся шаге – с родного борта на чужой берег.

Я расскажу лишь о грозном урагане, пронёсшемся над Японией и зацепившем Северную Корею... Утром приказали командирам катеров и мотористам перегнать свои бывшие катера от пирса к «бочкам» в середине бухты. Опасались, что ураган разобьёт катера о причалы. Корейцы ещё ничего не знают и не умеют, а их будущие командиры учатся где-то в СССР. Мы перегнали катер и поставили на «бочку». За нами пришла шлюпка и вернула на берег.

Однако во второй половине дня ураган прибавил, и нам приказали вернуться на катера. На них были только корейские статисты. Была прямая угроза гибели катеров вместе с корейскими матросами. Мы подошли к месту, где нас ждала шлюпка – шестивёсельный ял, но с четырьмя вёслами и гребцами. Очень скоро дохлые гребцы утратили последние силы, и шлюпку понесло к высокому гранитному причалу, о который с артиллерийским звуком разбивались гигантские волны. Командир, старший лейтенант Валентин Селянгин, смелый и находчивый, скомандовал заменить нами гребцов. Я и командир отделения, опытные шлюпочники, сели загребными, ещё пара – за нами. Мы удержали шлюпку, но понимали, что нас надолго не хватит. На ближнем катере за нами наблюдал его командир, он связал два бросательных конца (длинные веревки), а к ним привязал спасательный круг и пустил его по ветру. Мы за него и ухватились. Нас подтянули к катеру, а от него до нашего было метров тридцать. И мы из последних сил догребли. Корейцы приняли наш швартовый конец, а мы кинулись в моторный отсек, запустили все три дизеля, разделись, как в парной, отогреваться и сушить одежду. Так мы вырвались из объятий «косой» перед самой демобилизацией. Избавили родителей от похоронок...

Корейцы провожали нас на родину поездом, в дряхлых дачных вагонах. Однако с собой дали массу подарков. На каждую команду – ящиками яблоки, московское мясо (ветчина, колбаса и др.), сигареты и прочее. Однако советские таможенники обобрали нас до нитки. Особо их восторгало мясо. Нам оставили по пачке сигарет и паре яблок. Мы бы могли их «расчесать», нам такое было вполне по плечу. Но перед нами стоял выбор: советская тюрьма или родительский дом. Сжав губы, молча перешли границу...

Месяц до демобилизации прожили в безделье и нетерпении. Нас погрузили в грузовые, скотские вагоны без постелей, санузлов, питания, с крохотной печкой-буржуйкой. К ней – ведро угля. И отправили в декабре в зиму Приморья, Забайкалья, Сибири, Урала и дальше... Видимо, лучшего мы за пять лет безупречной службы с риском для жизни у Родины не заслужили. В Омске мы с другом и земляком Виталием Овчинниковым покинули эшелон, ночь простояли в очереди за билетами и дальше поехали в тёплом плацкартном вагоне. Сутки проспали, к удивлению попутчиков. Так во сне завершилась моя четырнадцатилетняя утрата детства и юности...

Дома меня ждали родители, работа, учёба (среднее и высшее образование, аспирантура), и сорок четыре года работы доцентом на родном факультете. А также любовь, женитьба, дети, внуки, правнуки и все радости и передряги бытия. Но это уже другая история.

Автор: Иосиф Брумин

Автор:Иосиф Брумин